Талалаев напился и выкидывал огромные мешки с рисом, картошкой и другими продуктами, заявив, что незачем оставлять это каким то грекам, раз мы сами не можем с этим возиться. Все мы разъехались в разные стороны. Капитан и Гофман с сестрой уехали в Чехию. У Гофмана были там близкие родственники. Его дед был уроженец Праги. Эдуард Яковлевич с женой и Верочкой решили вернуться к себе в Ригу, вообще нам было непонятно, почему они этого раньше не сделали! Талалаев наметил Париж, надеясь там найти работу в русском ресторане.
Не забыть последнего вечера на «Даланде». Все отправились кутить в ресторан, названный Талалаевым почему то «Перепелка». Я оставалась одна с детьми… Наша любимая кошка Маргоша пришла и улеглась на детскую койку, мурлыча, ласкаясь. Мне стало ужасно грустно расставаться с кораблем, с нашей странной, но вольной жизнью.
Стало жаль бедную кошку, как то отнесутся к ней новые хозяева? Я вышла на палубу, увидела, что там всюду расхаживали греки, рассматривая, изучая корабль. Попробовала заговорить с одним из них. Он плохо меня понимал, не зная французского языка. Я хотела ему сказать, что прошу не выгонять кошку и заботиться о ней. Попросила его пойти со мной в каюту, но в это время подошел высокий грек, оказалось, что он говорит по русски. Когда я выложила ему свою просьбу, он громко расхохотался, но обещал, что мою просьбу исполнит, передаст капитану, который завтра же прибудет с командой. Сам он не принимает участия в плавании, он только служит посредником в принятии корабля его соотечественниками. Вероятно, он подумал, что я сумасшедшая: у нас у самих не было крыши, а я волновалась о кошке…
Было тихо и темно. Наши долго не возвращались. Мне не спалось. Кружились беспокойные мысли: что то готовит нам судьба? Странно было покидать наше морское пристанище, связывающее с далекой родиной, которая постепенно от нас удалялась, как будто все больше окутывалась туманом. Весь порт был погружен в глубокий сон, тишина царила над ним какая то торжественная, но мне она казалась зловещей. Я курила, напряженно думала, не придя ни к чему.
Наши вернулись в три часа ночи, все навеселе. Вова удивился, что я не сплю, сказал, что они замечательно провели время. Талалаев был вдребезги пьян, его с трудом водворили в каюту. Он громко ругался, негодуя на французов, что они нас так молниеносно выставили, не предупредив заранее…
На другой день мы навсегда расстались с «Даландом». Робко ступили на незнакомую, чужую землю, и началась у нас новая, неприкаянная, полная крупных испытаний жизнь…
Мы познакомились с дочерью директрисы Маргаритой. Она нам сообщила, что у нее есть жених и она его ждет к Новому году. Капитан сразу же заявил, что хочет их пригласить к нам на корабль. После долгих переговоров было решено, что они придут в день Нового года завтракать и приведут жениха Маргариты, с которым нам приятно будет познакомиться…
Готовились мы к этому завтраку долго и тщательно. Для нас в те времена это не был Новый год, его ждали только через тринадцать дней; вообще тогда нам и в голову не могло прийти переменить что либо в нашей жизни.
Не помню через кого, но до нас дошли слухи, что Дашкевича постигла та же участь, что и его семью, он был расстрелян. Эти вести все больше и больше отдаляли нас от родины, эта наглая преступность, царившая там, пугала нас, сердце сжималось при мысли, что, быть может, родина для нас погибла, что мы обречены на вечную разлуку с ней. Мой бедный Вова никогда с этим не соглашался и продолжал твердо верить в наше возвращение.
В день Нового года, когда Маргарита с женихом и матерью явились к нам, кают компания была тщательно убрана, посередине стола стояли цветы, стало уютно и празднично. Для нас это было большое событие! Настоящие французы оказывали нам честь своим посещением. Борис Николаевич напек уйму пирогов, была приготовлена водка, хорошее вино тоже украшало стол. Казалось, что все устроено честь честью. Клод, жених Маргариты, всем очень понравился, веселый, красивый молодой человек. Он сразу же почувствовал себя легко и свободно в нашем обществе; пришел в восторг от нашего обычая пить водку залпом, чего, конечно, ему никогда не приходилось делать…
Наступил двадцать второй год. Нам всем казалось, что мы уже вечность на этом пароходе, да и на самом деле мы уже больше года были на нем… Однообразные дни сменялись днями, жизненное колесо крутилось методичным темпом… Проснулась я как то с тяжелым чувством и начала напряженно вспоминать сон, который мне приснился… Мне ясно виделась наша каюта, вся усыпанная бумагами, разорванные клочья валялись всюду, на койках, на полу. Кроме бумаг ничего не было. Мне показалось странным это опустошение, сердце сжалось в предчувствии чего то неизбежного. Когда я пришла в кают компанию, там уже был капитан, он молча протянул мне письмо. В нем высшее начальство извещало его, что наше судно продано греческой компании и нам надлежит покинуть его в двадцать четыре часа. Это был настоящий удар грома в чистом небе… Все мы сразу заговорили, всполошились и только после больших дебатов начали обсуждать свое положение.
Мы с мужем располагали очень маленькой суммой денег; хватало только на то, чтобы доехать до Ниццы, где была большая русская колония. Нам говорили, что там имеется русский приют для ребят, это для нас было важно, ведь нам сразу же надо было работать, а как быть с такими маленькими детьми? Вова давно готовился к этому времени, он выписывал какие то заочные курсы электричества, изучал усердно, хотя не владел французским языком27. Он переписывался с одним соплавателем, находящимся на севере Франции, где ему посчастливилось найти место бухгалтера на шахтах Булиньи, в департаменте Моз. От него он узнал, что там легко устроиться электриком на шахтах. Мы решили, что после привала в Ницце он сразу же туда отправится. Я же буду искать в Ницце заработки, чтобы потом присоединиться к нему.
Наметив план действий, мы начали укладываться. Большая корзина, прибывшая еще из России, легко вместила наш багаж. На корабле царило форменное смятение. Выкидывали за борт ненужные вещи. Мария Францевна выкинула нечаянно только что купленный лакированный башмак, который с трудом удалось подобрать.
В Сэте к нам очень часто наезжали соседи с близкостоящих кораблей. Пережили один трагический случай. Довольно часто нас навещала жена командира «Екатеринодара». Мы хорошо ее знали, так как она была сестрой лейтенанта Дашкевича, соплавателя и друга Вовы. Мы видели его в Марселе, перед нашим отплытием в Сэт. Он был очень удручен, так как оставил в Севастополе жену с троими детьми. Его жена, будучи известной артисткой, не захотела эвакуироваться, надеясь, как многие, что все это временно. Она была замужем за Дашкевичем вторым браком. Ее первый муж, тоже артист, умер несколько лет тому назад, первые двое детей были от него. Третий, прелестный мальчик, был сын Дашкевича, мы хорошо его помнили. Когда мы виделись в Марселе, он нам сказал, что намерен вернуться на родину, так как тоска по близким терзает его, особенно полная неизвестность, он не видит для себя другого выхода. Мы очень жалели его, но отговаривать было бесполезно. Его желание узнать о судьбе семьи было так понятно, тем более что вести оттуда были просто жуткие. Будто бы после эвакуации в Севастополе была расстреляна пулеметами сотня тысяч людей, не успевших уплыть.
В то время мы еще переписывались с родителями Вовы. Тогда же он узнал о смерти его отца, арестованного, посаженного в тюрьму, где он скончался от сердечного припадка. Ольга Илларионовна написала об этом, это был ужасный удар для мужа. Его отец был военным судьей, в чине генерала, ясно, что его скорбная участь была намечена заранее. В те минуты острого переживания Вова пожалел, что мы покинули Россию, что он ушел из флота. Он стал горько упрекать меня, так как все это произошло явно по моей вине. Ведь я его уговорила вернуться ко мне в Гельсингфорс, покинуть флот. Затем затянула его на юг. Мы начали ссориться и спорить без конца. Он был крепко привязан к своей семье, и я отлично понимала остроту его переживаний, бессилие их. Мне самой было очень горько, что я разлучила его, быть может навсегда, с семьей, но в то время мне казалось самым важным уехать подальше от тех жутких зверств, которые совершались вокруг нас. Сколько наших моряков погибло, не перечесть. Единственное оправдание было то, что если бы мы вернулись в Петроград, он во флот, то ему пришлось бы бороться вместе с красными против своих, белых. Но он видел это иначе, он надеялся на перемену всего, что случилось.
Через несколько месяцев после того, как видели Дашкевича, мы встретили его сестру. Не помню ни ее фамилии, ни имени. Она нам рассказала, что узнала про брата. Он не нашел в живых никого из своей семьи, все были расстреляны; та же участь постигла всех жен и детей моряков, которым не удалось эвакуироваться. Это известие нас всех потрясло. Мы пригласили сестру Дашкевича к нам ужинать. Она прибыла на шлюпке с неким Морковниковым. Яков Иванович старался ее рассеять, развлечь от горьких мыслей о брате… После этого грустного ужина мы все разошлись по каютам в подавленном настроении. На другой день мы узнали, что бедная сестра Дашкевича утонула во время своего возвращения. Шлюпка наскочила на канат, перевернулась, и она очутилась в очень холодной воде и, видимо, сразу же пошла ко дну, несмотря на то что умела плавать. Вероятно, у нее произошел разрыв сердца. Ее тело найдено не было, море унесло его далеко. Произошло это в декабре, незадолго до Рождества.
Во время рождественских праздников мы неожиданно получили приглашение от директрисы местного лицея. Она нам написала, что устраивает елку для детей и просит нас прийти с нашими детьми. Как было странно очутиться в огромном зале, освещенном нарядной люстрой, с многочисленными свечами. Видеть множество других детей, прелестно одетых, нарядную публику. В тот вечер я почувствовала, как мы одичали, как отошли от той культурной жизни, в которой наши предки имели место веками. Французы были крайне любезны с нами, предложили обильный чай, затем елка была зажжена и началась раздача подарков. Девочки получили прекрасные куклы, а мальчик остался в восторге от огромного мишки, с которым он не расставался годами.
Прибыв в этот город, мы прочно встали на якорь в порту у самого берега. Здесь нам было объявлено, что мы будем получать маленькую сумму на пропитание вместо провизии. Мы тогда сложились, чтобы платить нашему повару, так как нам не полагалось его иметь, ограничения шли быстрым ходом. Борис Николаевич с удовольствием с нами остался, не стремясь покинуть последний клочок родины, за который мы все цеплялись.
Зажили мы все спокойно, хорошо, однообразно. Началось общение с другими русскими кораблями, которых набралось немало в нашем окружении. Муж постоянно встречал бывших соплавателей. Особенно приятна ему была встреча со Скрябиным, находящимся на соседнем пароходе с пятью детьми. Они тоже пережили ужасную эвакуацию. С соседнего парохода «Сарыч» пришли к нам муж с женой Топорковы, поужинали с нами. Анна Васильевна оказалась бывшей певицей, она спела нам несколько романсов таким задушевным, глубоким голосом, что мы все пришли в восторг и высказали надежду на частые встречи. Узнав о моей марсельской деятельности, Топорков изъявил желание тоже брать уроки французского языка, что облегчило бы ему впоследствии найти работу.
На новом месте мы получили очень хорошие просторные каюты, расположились там более комфортабельно, придав уют этому помещению. Дети росли здоровые, загорелые, обвеянные крепким морским воздухом. Петр Степанович Топорков делал большие успехи во французском языке. Очень полюбил наших детей, жалея, что у него их нет, несмотря на то что они давно женаты. Мне казалось, что Анна Васильевна гораздо старше его. Несмотря на полноту, она была своеобразно красива, светлая блондинка с серыми глазами, глубокий, прозрачный взгляд этих глаз, казалось, проникал в душу.
Время в Сэте проходило в большом бездействии. Уроков не было, письма для капитана были редки. Конечно, я усиленно занималась детьми, это заполняло тоскливые дни. Безденежье тоже нас очень томило. У капитана давно иссякли все резервы. Мы все поняли, что плавать самостоятельно не будем, и ждали какой то развязки, совершенно неизвестной в нашей судьбе. Иногда мы отправлялись целой гурьбой на пляж, находившийся в городе, недалеко от нас. Пляж был маленький, убогий, он не мог вместить того количества народа, которое толкалось на нем. Был другой, прекрасный пляж, «дикий», как мы его прозвали, но он был далеко, добраться к нему было трудно, особенно с детьми.
Кто то когда то прочел объявление, что ищут желающих наняться на сбор винограда в районе Монпелье. Мы сразу же решили туда отправиться. «Мы» – это были жена первого помощника, я, и к нам присоединились еще несколько человек с других кораблей. Отправились в назначенное место. Это была глухая деревушка, которую мы с трудом отыскали. Пришли в мэрию с расспросами, оттуда нас отправили на место найма. Конечно, мы забрали с собой наших ребят, так что походили на цыганский табор. Смотрели на нас как на дикарей, с большим удивлением и недоверием, но, однако, сразу же наняли, предупредив, что будут строго следить, чтобы мы не крали винограда. Отвели нас в огромный сарай, где было два этажа, нары с соломой вверху и внизу. Это было наше ночное пристанище.
Мы остались довольны. Эта авантюра казалась особенной, плата, которую нам назначили, нас вполне удовлетворяла. Оставаясь хотя бы неделю, мы что то зарабатывали, особенно потому, что нас кормили. Сразу заметили, что среди работниц много испанок. Они говорили громко на своем гортанном языке, раскатисто хохотали, а по вечерам допоздна танцевали перед сараем и пели.
Первые дни были забавны для нас. Мы набросились на красивые, спелые грозди винограда, но большое осложнение получилось с нашими ребятами. Их искусали комары, сразу же при нашем прибытии, особенно моего мальчика. Он весь покрылся укусами и страдал от этого. Питались мы вполне прилично, в кантине56 на дворе, под большим навесом. Дотянули с трудом до конца недели и уехали обратно.
Ужин происходил на втором этаже ресторана, в открытом месте, весь партер нам был виден сверху. Вокруг нас было просторно, мы даже вздумали танцевать, внизу играл оркестр; знакомые, столь близкие звуки вальса увлекали нас. Подошел ко мне Гофман, я закружилась с ним. Было приятно забыть наши будни, уйти в какой то другой мир. Танцевали мы до утра, пили шампанское. Снова выплывали неизменные, упорные тосты, разжигающие в сердцах надежды, но и сомнения…
Вернулись на рассвете. Кротов, одетый, спал с детьми. Я разбудила его; протерев глаза, он сказал: «Ронька покричал малость, а тетя Оля сразу уснула». Поблагодарив его, я сразу повалилась как сноп на свою койку, Вова полез наверх, и мы сразу предались забвению…
Только утром вернулся Димерсеич. Как будто бы назло, он всем рассказал свои приключения, как он напился в какой то совершенно незнакомой компании, до полного забвения. Потом пошел спать с какими то неграми, на каких то койках. Он предполагает, что это был корабль, на который его затащили. «Негры вас не обобрали?» – спрашивали мы. «Ничего подобного, – ответил он, – отнеслись по братски, не то что свои». Мы все ему сочувствовали и совсем не понимали, почему капитан, корректный со всеми, так несправедливо отнесся к своему помощнику. Никто никогда не узнал объяснения этого странного поступка.
Дни, недели, месяцы текли, как воды под мостами. Весна давно уступила лету. Мы брали солнечные ванны на верхнем мостике, купались, несмотря на ворчание капитана. Я продолжала заниматься с командой, ездила на пароход «Тигр», за мной аккуратно приходила шлюпка, если было ветрено – то на парусах. Дети оставались с Кротовым, если же он был занят, Борис Николаевич охотно брал их в камбуз, варил неизменную кашку мальчику, Димерсеич кормил и укладывал его. Все на корабле любили наших детей и забавлялись ими. Олечка царствовала в кубрике. Таким образом, я могла спокойно отсутствовать.
Мои уроки на «Тигре» были очень интересные. Многие в команде, проплавав несколько лет за границей, кое как знали французский язык. Все они были очень способные, задавали всевозможные вопросы. Особенно старался боцман, человек уже немолодой, выходец из Калужской губернии. Это был типичный русский мужичок, говоривший «мы калужские» с особенной гордостью. Он явно не успел нахвататься ничего западного, но был полон интереса ко всему. Его фамилию забыла, но помню его добродушное, полное лицо. Завтраки у капитана меня мало интересовали, поляки, они оба явно не понимали ужаса происшедшей революции; мне даже казалось, что они скорее сочувствовали этому движению.
Благодаря заработку мне удалось накупить нам необходимой одежды и белья. Это придало больше комфорта нашей пиратской жизни и украсило ее. По утрам нам обыкновенно приносили почту и продовольствие, которое с шумом грузилось наверх. В одно прекрасное утро капитан озабоченно позвал меня и попросил прочесть письмо. Это был официальный приказ из Министерства флота распустить на берег команду, оставив только женатый состав начальства, пару матросов и повара. Затем отправиться в город Сэт, находящийся на юге, по соседству с Испанией.
Печальное было прощание с привычными нам людьми, из них многие стали близкими друзьями. Дети громко ревели, когда наш милый дядя Крот, расцеловав их, уходил. Это были грустные, трогательные минуты. Я тоже еле удерживалась от слез, расставаясь с Павлом Ивановичем и Димерсеичем. Большая часть команды отправлялась в Париж, в надежде найти там заработок. Ученики горячо меня благодарили. Яков Иванович, который давно мне не платил за уроки, так как деньги растаяли, также меня благодарил. Он был очень подавлен, так как надежды на самостоятельное плавание давно испарились, надо было применяться к новым обстоятельствам.
Больше всего меня тронуло то, что на «Тигре», куда я отправлялась в любую погоду, команда, с боцманом во главе, собрала для меня сумму денег. Эти деньги были мне переданы Гофманом, с указанием, что это «деткам на молочишко». Когда Гофман мне их передал, я не могла удержаться и расплакалась.
Изменился наш корабль, сразу же сделался неуютным, каким то черным и пустым. Оставались капитан, первый помощник Эдуард Яковлевич с женой и девочкой, Гофман с сестрой, мой муж с нами, повар Талалаев и два матроса. Для перехода были оставлены кочегары и несколько матросов, им всем надлежало нас покинуть при прибытии в Сэт.
Посторонних на корабле не было, кроме командного состава, все наши пассажиры остались в Бизерте. Нас стали часто навещать гости с соседних кораблей. Запомнился один особенный визит. Явились две девицы на парусной шлюпке, дочери генерала Чернышова. Обе очень спортивные, веселые, они сами управляли парусами! Было весело. Капитан приказал подать к обеду всевозможных напитков, повар наскоро смастерил пирог, и мы долго сидели за столом. Когда вышли на палубу, увидели бушующее море, начался сильный мистраль. Хотя было еще светло, капитан не советовал девицам возвращаться, предлагая заночевать. Они и слышать не хотели. «Папа будет беспокоиться. Да мы не боимся, отлично доберемся», – говорили они и, несмотря на уговоры, пустились в путь. Мы все долго стояли на палубе и следили за ними. Парусник то нырял глубоко в волнах, то выплывал наружу, вскоре он скрылся из вида. На другой день мы узнали, что наши спортивные гостьи оказались в волнах незадолго до приплытия к кораблю. Их парусник перекинулся, но они благополучно добрались вплавь, несмотря на то что были в одежде. Слава об их храбрости и удали распространилась на всех кораблях. Все хотели их приветствовать, и они не успевали отвечать на все приглашения…
Мы ближе всего находились к местности в порту, которая называлась Эстак. Иногда мы отправлялись туда в большой компании, чтобы посидеть в кафе и побыть вне корабля. Наши одинокие мужчины, как Павел Иванович, соломенный вдовец, и холостяк Димерсеич, зачастили в Эстак. Кто то про них сочинил песенку, в жанре частушки:
Свиньи хрюкают на юте,
Пал Иваныч спит в каюте.
Свиньи хрюкают на баке,
Пал Иваныч пьет в Эстаке.
Сестра механика Гофмана была милейшая женщина. Она очень дружила с капитаном. Он за ней ухаживал, она зорко следила за ним. Ей очень не нравились мои вечные дела с ним, то уроки, то поездки в город, то письма, которые я ему без конца писала, составляя при нем черновики. У нас с ним установились простые, дружеские отношения. У Веры Александровны была сестра Елизавета Александровна. Как ни странно, она жила с мужем в кубрике. Ее муж, Али Сулейманович, татарского происхождения, брат моего самого ярого ученика, был почему то простым боцманом. Они никогда с нами в кают компании не бывали, несмотря на то что он был кадровым офицером нашего флота. Это ложное и несправедливое положение сказывалось во всем их поведении. Они сторонились нас и избегали. Как то капитан пригласил нас всех ужинать в хороший ресторан в Марсель. Али Сулейманович с женой были тоже приглашены, чему я очень обрадовалась. Но почему то капитан не счел нужным пригласить Димерсеича, который очень обиделся. Он ушел с корабля и на другой день нам рассказывал, что напился в Эстаке и провел ночь с какими то неграми. Мы тоже провели веселую ночь. С детьми остался верный, добрый дядя Крот, он предложил спать в нашей каюте. Это дало мне возможность спокойно уехать, зная, что дядя Крот ни в коем случае не подведет и за детьми присмотрит. Ужин в ресторане был обильный и вкусный. Тосты, как всегда, чередовались один за другим. Три четверти из них были обычные пожелания вернуться на Родину и увидеть там Двуглавого орла, любимый трехцветный флаг вместо этой кровожадной красной тряпки. Но эти патетические тосты каждый раз щемили сердце, хотя я пила как все, но не испытывала надежды на возврат к прошлому. Я совершенно ясно сознавала, что все это кануло в вечность, что для нас наступили годы жестокой борьбы и хаоса, в которые нас втягивала эта жуткая перемена. Невольно вспоминался петербургский хиромант, сердце сильнее сжималось, неужели навсегда? Вова, веселый, полный жизни и надежды, усердно ухаживал за Верой Александровной. Он вспомнил обо мне и, протягивая бокал, громко сказал: «Чокнемся за счастливое возвращение на Родину!» Но после этого тоста мне стало еще больнее. Где то в далекой глубине души закралась безнадежность нашего положения.
После приятно проведенного вечера они обратились ко мне с просьбой давать им уроки французского языка, особенно настаивала его жена. Также предполагали образовать группу для команды. Уговорились на три раза в неделю с тем, что я буду у них завтракать. Они обещали регулярно присылать за мной шлюпку. Конечно, я охотно согласилась. С тех пор моя деятельность еще больше увеличилась…
С благодарностью в душе вспоминаю, как мне все помогали. Особенно Козьмины и Димерсеич, который привязался к моим детям. Его семья, то есть отец и мать, были в России, но он не хотел возвращаться в столь хаотическое время. Леди Олив уехала к себе в Англию, к родителям, у которых оставалась их маленькая девочка. Павлу Ивановичу было очень тяжело расставаться с красавицей женой, но он отлично понимал, что ей надоело жить на корабле, и не протестовал. Вообще это был человек необыкновенно кроткий и покладистый. Он был выходец из Архангельска и носил черты нашего далекого севера.
Капитан часто меня увозил в Марсель. Там мы встречали каких то фрахтовщиков, но сговориться с ними было дело мертвое, так как пароход без официального разрешения не мог работать. В Марселе часто бывали мистрали, иногда они налетали совершенно неожиданно. Если мы в то время были в городе, шлюпка приходила за нами под парусом. Помню, как трудно было мне привыкнуть вскакивать на канатную лесенку, чтобы подняться на корабль. Яков Иванович несколько раз терпеливо приказывал отчаливать и снова подходить. Тут надо было быстро вскочить на первую перекладин – ку и лезть по обезьяньи. Между тем море бушевало, мы зачастую были облиты водой, пока удавалось вскарабкаться на палубу. Трап в такие дни убирался совсем.
Когда настали жаркие дни, мы все захотели купаться; но капитан нам заявил, что это строго запрещено из за акул, которых якобы было много в этих местах. Мы все же умудрялись это делать с помощью Бориса Николаевича. Его мы уговаривали бросаться из шлюпки в воду, наивно предполагая, что он своим грузным падением разгонит всех акул! Обыкновенно происходило это перед завтраком. Когда капитан, заметив, что завтрак опаздывает, выходил на палубу, до него доносились наши визги и выкрики и солидный бас Бориса Николаевича. Тогда он начинал сердиться и приводить всех к порядку. Жили мы все как пираты, обвеянные постоянным ветром, обожженные солнцем, думая только о сегодняшнем дне…
Капитан, несмотря на все свое усердие и мои усиленные старания, успехов во французском языке не делал и без меня на берег не мог спускаться. Забавный эпизод произошел в один из наших выходов. Он мне заявил, что ему нужно купить патроны для его ружья, так как какие то друзья пригласили его участвовать в организованной ими охоте. Конечно, он попросил меня отправиться с ним в Марсель. У меня как раз разболелся зуб и надо было повидать дантиста. Решили сначала разойтись по своим делам, затем встретиться в оружейном магазине. Так и сделали.
Когда я пришла в назначенный час в магазин, я увидела там совершенно разгневанного капитана, который мне пояснил, что сидит уже час и, несмотря на то что магазин полон патронов, никто ему их не дает. «Ну как же вы спрашивали?» – говорю я. «Да я им ясно говорю: «Патрон силь ву пле». А они мне отвечают: «Посидите и подождите». Я расхохоталась. Ясно, приказчики поняли, что он хочет видеть хозяина и уговаривали его подождать его прихода. В несколько минут купили мы желанные патроны и отправились к шлюпке.